crimea-fun.ru

"Мартин Иден". Обратная сторона мечты

Мартин подобрал несколько своих отпечатанных на машинке рассказов, посомневался было, потом прибавил к ним «Голоса моря». Стоял июнь, и к концу дня они на велосипедах покатили к холмам. Это второй раз он оказался наедине с ней вне дома, и, пока они ехали среди душистой теплыни, овеваемые свежим прохладным дыханием морского ветерка, Мартин всем существом ощущал, как прекрасен, как хорошо устроен мир и как замечательно жить на свете и любить. Они оставили велосипеды на обочине и взобрались на круглую побуревшую вершину холма, где опаленные солнцем травы дышали зрелой сухой сладостью и довольством сенокосной поры.

– Эта трава свое дело сделала, – сказал Мартин, когда они сели. Руфь-на его пиджак, а он растянулся прямо на земле. Он вдыхал сладкий дух порыжелой травы не только легкими, но и мыслью, мгновенно перенесясь от частного к общему. – Совершила то, ради чего существовала, – продолжил он, с нежностью поглаживая сухие былинки. – Унылые зимние ливни только подхлестнули ее стремление к цели, она выстояла яростной весной, расцвела, приманила насекомых и пчел, рассеяла семена, мужественно. Исполнила свой долг перед собой и миром и…

– Отчего вы всегда так нестерпимо-практически смотрите на все?-перебила его Руфь.

– Наверно, оттого, что я изучаю эволюцию. Сказать по правде, у меня только-только открылись глаза.

– Но мне кажется, этот практицизм мешает вам видеть красоту, вы ее губите, словно дети, которые ловят бабочек и при этом стирают яркую пыльцу с чудесных крылышек.

Мартин покачал головой.

– Красота полна значения, а этого я прежде не знал. Просто воспринимал красоту саму по себе, будто она существует просто так, без всякого смысла. Ничего не понимал в красоте. А теперь понимаю, вернее, только еще начинаю понимать. Понимаю, что она такое, трава, понимаю всю скрытую алхимию солнца, дождя, земли, благодаря которой она стала травой, и от этого она теперь, на мой взгляд, еще прекраснее. Право же, в судьбе каждой травинки есть и романтика, и даже необыкновенные приключения. Сама эта мысль волнует воображение. Когда я думаю об игре энергии и материи, об их потрясающем единоборстве, я чувствую, что готов писать о травинке эпическую поэму.

–Как хорошо вы говорите!-рассеянно сказала Руфь, и он заметил, что смотрит она на него испытующе.

Он смутился под этим взглядом, растерялся, густо покраснел.

– Надеюсь, я… я понемногу учусь говорить, – запинаясь, вымолвил он. – Во мне столько всего, о чем я хочу сказать. Но все это так огромно. Я не нахожу слов, не могу выразить, что там внутри. Иногда мне кажется, весь мир, вся жизнь, все на свете поселилось во мне и требует: будь нашим голосом. Я чувствую, ох, не знаю, как объяснить… Я чувствую, как это огромно а начинаю говорить, выходит детский лепет. До чего трудная задача – передать чувство, ощущение такими. словами, на бумаге.или вслух, чтобы тот, кто читает или слушает, почувствовал или ощутил то же, что и ты. Это великая задача. Вот я зарываюсь лицом в траву, вдыхаю ее запах, и он повергает меня в трепет, будит тысячи мыслей и образов. Я вдохнул дыхание самой вселенной, и мне внятны песни и смех, свершение и страдание, борьба и смерть; и в мозгу рождаются картины, они родились, уж не знаю как, из дыхания травы, и я рад бы рассказать о них вам, миру. Но где мне? Я косноязычен. Вот сейчас я попытался дать вам понять, как действует на меня запах травы, и не сумел. Только и получился слабый, нескладный намек на мои мысли и чувства. По-моему, у меня выходит просто жалкая тарабарщина. А невысказанное меня душит. Немыслимо! – в отчаянии он вскинул руки. – Это не объяснишь! Никакими словами не передашь!

– Но вы и в самом деле хорошо говорите, – настойчиво повторила Руфь. – Только подумайте, как вы продвинулись за то короткое время, что мы знакомы. Мистер Батлер выдающийся оратор. Во время предвыборной кампании его всегда просят выступать с речами. А на днях за обедом вы говорили ничуть не хуже. Просто он более сдержанный. Вы слишком горячитесь, но постепенно научитесь собой владеть. Из вас еще выйдет отличный оратор. Вы далеко пойдете… если захотите. У вас это отлично получается. Я уверена, вы можете вести за собой людей и за что бы вы ни взялись, вы преуспеете, как преуспели в грамотности. Из вас вышел бы отличный адвокат. Вы бы могли блистать на политическом поприще. Ничто не мешает вам добиться такого же замечательного успеха, какого добился мистер Батлер. И обойдетесь без несварения желудка, – с улыбкой прибавила она.

Так они беседовали. Руфь с обычной своей мягкой настойчивостью опять и опять повторяла, что Мартину необходимо серьезное образование, что латынь дает неоценимые преимущества, это одна из основ при вступлении на любое поприще. Она рисовала свой идеал преуспевающего человека, и это был довольно точный портрет ее отца, с некоторыми черточками и оттенками, позаимствованными у мистера Батлера. Мартин слушал жадно, весь обратился в слух, он лежал на спине и, подняв голову, радостно ловил каждое движение ее губ, когда она говорила. Но к ее словам оставался глух. Картины, что она рисовала, отнюдь его не привлекали, он ощущал тупую боль разочарования да еще жгучую любовную тоску. Ни разу не помянула она о его писательстве, и забытые лежали на земле захваченные с собой рукописи.

Наконец, когда оба умолкли, Мартин взглянул на солнце, прикинул, высоко ли оно еще в небе, и, подобрав рукописи, тем самым напомнил о них. – Совсем забыла, – поспешно сказала Руфь. – А мне так хочется послушать.

Мартин стал читать рассказ, он льстил себя надеждой, что это у него один из лучших. Рассказ назывался «Вино жизни», вино это пьянило его, когда он писал, – пьянило и сейчас, пока читал. Была какая-то магия в самом замысле рассказа, и Мартин еще расцветил ее магией слов, интонаций. Прежний огонь, прежняя страсть, с какой он писал тогда, вспыхнули вновь, завладели им, подхватили, и он был слеп и глух ко всем изъянам. Не то чувствовала. Руфь. Вышколенное ухо различало слабости и преувеличения, чрезмерную выспренность новичка и мгновенно улавливало каждый сбой, каждое нарушение ритма фразы. Интонацию рассказа Руфь замечала, пожалуй, лишь там, где автор изъяснялся чересчур напыщенно, и тогда ее неприятно поражало явное дилетантство. Таково было и ее окончательное суждение: рассказ дилетантский, но Мартину она этого говорить не стала. Когда он дочитал, только и отметила мелкие огрехи и сказала, что рассказ ей понравился.

Мартин Иден показан настоящим человеком, который живёт, поэтом, сильным энергетически, сильным душой и телом, мужественным, ранимым и добрым.
Он даже не знал,что в нём заключён блестящий ум. Надо было только направить свои силы в правильное русло.
Правда встаёт вопрос, а надо ли ему это было? Он был моряком,был свободным человеком. Зачем он сам привёл себя к бездне? Из-за любви, из-за лучших побуждений показать людям красоту, которую никто не мог понять и оценить по достоинству.
Ради любви к Руфь он превратился из моряка-кутилы в известного писателя и в одного из умнейших людей.
В любви к Руфи была заключена вся его жизнь! Он возвёл её в культ и поклонялся ей.
Начал заниматься самообразованием, чтобы встать как он думал с ней на одной ступени, быть достойным её.
С другой стороны у него была жажда к знаниям.Он рисовал в голове картины на каждое событие в его жизни. Был окрылён любовью. Она заставляла его двигаться вперёд.

Как легко мы разочаровываемся в своём окружении.
Мартин достигнув всего к чему стремился понял,что больше не к чему стремиться, он потерял интерес к жизни, к литературе.Он признал, что болен душевно.
Увидел,что его окружают льстецы и пустышки.
Он хотел своими стихами, рассказами показать людям красоту, стремился к ней, искал формулу её, но люди не смогли оценить по достоинству ту красоту, что заставляло биться сердце Мартина. Красоту, которую видел только он.

Его возлюбленная не верила в него. Она жила в ограниченном мирке.
Хотела приручить Мартина,сравнивала его с бульдогом. Отрицала свою любовь, хотя она была.
Это была её первая Любовь. Она не умела любить, но как женщина она тянулась к Мартину. Старалась его переделать по её сформировавшимся взглядам.
Ей не хватало силы, которая была у Мартина и он с радостью делился этой силой.

Он хотел поддержки и понимания, вместе разделять радость и печаль,триумфы и поражения. Хотел жить вместе с ней.

Главный герой покончил жизнь самоубийством и даже в самом конце он боролся за свою жизнь, но так ему опостылела жизнь, что он сам заставил себя утонуть.

Окончание романа показывает, что у каждого человека есть выбор. Он отказал Руфь когда она пришла к нему и предложила руку и сердце.
В его голове прочно осела мысль высказанная Бриссенденом,что Руфь просто буржуазная девушка. И Мартин сам приходит к мнению,что "любил светлый и лучезарный образ, а не буржуазную девушку".
Как легко жизнь сбросила богиню с пьедестала. Это и привело к тому, что стало губительным для Мартина.Мне кажется Руфь ни в чём не виновата: не может же человек быть виноватым в том, что кто-то увидел его не таким, каков он есть!

Была ещё одна девушка с которой у него могло всё сложиться.
Лиззи Конноли!
Лиззи Конноли любила его, принимала всю сущность его, готова была ради него на всё. Он мог сделать её счастливой, жениться на ней.
Но был бы он счастлив сам?
Я думаю, что нет!Мартин потерял веру в любовь, веру в людей,веру в жизнь.
В душе у человека, лишившегося веры, начинает зиять пустота, которую нечем заполнить. Потому как вера заполняет его душу до донышка.

Коммерсант , 25 января 2008 года

Провал одного успеха

"Мартин Иден" в РАМТе

В Российском молодежном театре (РАМТ) сыграли премьеру спектакля"Мартин Иден". Свою сценическую версию романа Джека Лондона зрителям представил режиссер Андрей Васильев. Рассказывает МАРИНА ШИМАДИНА.

Еще несколько десятилетий назад "Мартин Иден" был одной из любимых книг самой читающей страны в мире. Сильный и благородный герой, стремящийся через тернии своего убогого положения к звездам высокой литературы, неизменно вызывал симпатии читателей, выросших под лозунгом "кто хочет, тот добьется", будоражил молодые души тягой к прекрасному и становился образцом для подражания. Разве только печальный конец безупречного во всех отношениях героя вызывал недоумение - наши люди так не поступают. После перестройки умы бывших советских граждан были заняты совсем другой литературой, и про Джека Лондона с его брутальными моряками и золотоискателями прочно забыли. Но не все. Художественный руководитель Молодежного театра Алексей Бородин как-то признался, что давно мечтал увидеть в репертуаре РАМТа "Мартина Идена" - идеальный роман становления, весьма поучительный для юной аудитории театра.

Осуществить эту мечту взялся Андрей Васильев, которого московские театралы раньше знали как актера. В автобиографическом романе Джека Лондона режиссер разглядел тему, которая раньше в восприятии читателей закономерно отходила на второй план, зато теперь стала особенно актуальной. "У нас, как когда-то в Америке, главный бог - это успех. Даже не деньги, а именно успех. Ему молятся все, а в большей степени молодые люди",- говорит режиссер, и с ним нельзя не согласиться. Спектакль даже имеет подзаголовок "История успеха". Но эта заявленная и довольно перспективная тема остается досадно нераскрытой.

Большую часть сценического времени режиссер повествует о нелегком пути Мартина Идена к славе, о его отношениях с Руфью, живописует жизненные невзгоды и передряги, окунает зрителей в детские воспоминания героя, но когда дело доходит до случившегося успеха, о котором, собственно, и собирались поведать зрителям, автору спектакля оказывается нечего сказать. Причесанный и одетый в приличный костюм Мартин Иден просто сидит на сцене и произносит длинный монолог о подлой славе, между делом отбиваясь от ласк вернувшейся к нему Руфи. И когда он в конце концов встает и прыгает с последнего ряда вниз, за сцену, не знающие сюжета зрители могут и не догадаться, что этот дюжий малый покончил с собой.

Нельзя сказать, что спектакль совсем не придуман. В нем есть отдельные эффектные решения: например, прачечная-преисподняя, в которой Мартин с приятелем, как черти, все в дыму пашут под невесть откуда взявшийся тяжелый рок, или колокол, в роли которого выступает мешок, набитый чеками. По ком он звонит, не вызывает сомнений, но вот уместность того или иного художественного приема остается под вопросом. Эти находки кажутся случайными, будто придуманными для разных спектаклей и не желают складываться в единый образный ряд. За одним исключением. Когда Мартин Иден впервые вступает на паркет гостиной дома Морзов, он с непривычки скользит, судорожно пытаясь не уронить себя перед девушкой из другого круга как в прямом, так и в переносном смысле. После надежной опорой в этой скользкой ситуации ему будут служить книги: разбросанные по сцене томики, по которым герой будет осторожно ступать, как по кочкам на болоте, по его мнению - единственный путь к сердцу любимой (хотя ее на самом деле гораздо больше волнуют его мощные мускулы и грубые руки). Когда же Мартин Иден добивается признания, они словно меняются местами: его новые лаковые ботинки вкупе с тугим кошельком позволяют ему принять устойчивое положение, в то время как у отвергнутой им Руфи земля уходит из-под ног.

Что касается самой инсценировки, тоже сделанной Андреем Васильевым, о выборе тех или иных сцен тоже можно поспорить. Автор свел к минимуму количество персонажей, оставив помимо семейства Морз только бродягу Джо (Виталий Тимашков), выполняющего здесь роль коверного - надо же кому-то иногда посмешить публику, и заклятого детского врага-друга Мартина Масляную Рожу (Сергей Печенкин), который в спектакле становится чем-то вроде альтер эго героя. Чтобы не оставлять исполнителя главной роли один на один с весьма объемным материалом, режиссер разбивает его внутренние монологи на двоих. Причем двойник Мартина представляет как раз его рационалистическое, прагматическое начало, постоянно возвращая витающего в любовных мечтах героя с небес на землю.

Новый спектакль в Молодежном театре играют в небольшой выгородке, устроенной прямо на сцене. Небольшой квадратный подиум с трех сторон окружают зрительские кресла, на первые ряды которых то и дело усаживаются актеры. То есть история взлета и падения Мартина Идена разыгрывается на расстоянии вытянутой руки. И в таких условиях от актеров, не отгороженных от зрителей линией рампы, обычно требуется гораздо большая мера естественности. С этим у молодых артистов РАМТа возникают проблемы. Особенно это касается играющей Руфь Евгении Белобородовой. Актриса зачем-то пытается представить свою героиню недалекой наряженной куклой и до такой степени переигрывает, что невозможно представить, как такой незаурядный человек, как Мартин Иден, мог всерьез любить эту пустышку. Назначив на главную роль молодого Романа Степенского, режиссер в общем-то не прогадал: подходящая фактура, природное обаяние и актерский темперамент позволяют представить большое будущее его героя, но свою профессиональную состоятельность этому Мартину Идену еще предстоит доказать.

Время новостей, 25 января 2008 года

Дина Годер

Мечты реваншиста

В Молодежном театре поставили «Мартина Идена»

Спектакль Молодежного театра «Мартин Иден» снабжен подзаголовком «История успеха». Так в глянцевых журналах называют рубрики, где рассказываются истории о миллионерах и знаменитых брендах. Герой полуавтобиографического романа Джека Лондона - молодой моряк, ставший известным писателем, но надорвавшийся, не был ни тем, ни другим, но почему режиссер и автор инсценировки Андрей Васильев дал спектаклю такой подзаголовок, ясно.

Сам по себе выбор названия весьма замечателен, и особенно точным он кажется для Молодежного театра, где главный режиссер Алексей Бородин очень внимательно относится к афише, словно составляя библиотеку необходимых подростку книг. Спектакли тут бывают лучше и хуже, но с названиями промахиваются редко. К тому же Лондон в театре редок, я, признаться, и не вспомню другой постановки «Мартина Идена», кроме разве что тридцатилетней давности радиоспектакля Анатолия Эфроса, который меня когда-то совершенно заворожил. Роль от автора в нем читал сам Эфрос, а Мартином был Владимир Высоцкий, и его голос, рокочущий на низах, с невероятным богатством обертонов, давал одновременное ощущение мощи, глубины и сложности, без которых нет этого героя.

Андрей Васильев так объясняет свой выбор: «У нас, как когда-то в Америке, главный бог - это успех. Даже не деньги, а именно успех. Ему молятся все, а в большей степени молодые люди». Режиссер утверждает, что для него главная мысль спектакля - цена успеха. Но получилось иначе.

В «Мартине Идене» играют большей частью совсем молодые актеры. Все они уже выходили на сцену РАМТа в нескольких ролях, некоторые живо и обаятельно играли в легкой и милой детской постановке «Сказки на всякий случай». Но здесь их не узнать. Спектакль с самого начала получился тягостным, одновременно угрюмым и крикливым, словно вся эта история превращения - невыносимое напряжение сил личности и таланта юного дикаря, сделавшего себя крупным писателем, - произошла не под влиянием любви, а от зависти.

Мартин Иден, которого играет Роман Степенский, поначалу старательно изображает медвежью неуклюжесть моряка на паркете, так ковыляя в раскоряку, расставляя руки для удержания равновесия и беспрестанно падая, будто он клоун в цирке. А потом играет «вдохновение», яростно тыча в пишущую машинку двумя пальцами и ероша волосы. Если что и связывает описанного Лондоном героя и актера, то разве что богатырское сложение и ясный взгляд, пожалуй, даже чересчур простодушный. Вслед за героем ходит его «внутренний голос», в иные моменты спектакля оказывающийся врагом-приятелем детства по прозвищу Масляная Рожа (Сергей Печонкин). Он рассказывает все, что думает Мартин, обращаясь к нему и будто пытаясь его в этом убедить. Но главная беда произошла с другими героями романа. Особенно с нежной деликатной Руфью, которая в исполнении хорошенькой Евгении Белобородовой выглядит не просто стервозной дурой, но и пошлым, вульгарным созданием, как, впрочем, и вся ее семья. Она, будто гимназистка, без конца визжит и надувает губки и, как сплетница, болтает обо всем, что, по Лондону, только пронеслось в ее голове. (Едва познакомившись с Мартином, Руфь оживленно обсуждает его с матерью: «Ты заметила: у него губы бойца и любовника?»)

Да, спектакль говорит о цене успеха, но совсем не в том смысле, в котором можно было бы подумать, зная роман. Неожиданным образом он представляет взгляд неудачника, мечтающего о реванше: «Смотрите, какие они были все гадкие, глупые, пошлые, как они меня не понимали!», «Смотрите, чего я добился!». И наконец: «Смотрите, как я над ними теперь поглумлюсь!». Жалкого отца Руфи (Валерий Кисленко), пришедшего пригласить прославленного писателя на обед, Мартин встречает ледяным тоном оскорбленной добродетели, а его «внутренний голос», подбежав, сдирает с груди мистера Морза какие-то блестяшки, похожие на медали на мундире, и чуть не выталкивает пожилого человека взашей. Пришедшую за примирением Руфь он тоже выволакивает триумфально, разве что не за волосы. Выглядит все это торжеством неизбывных тяжелых комплексов в духе: «Прибежали?! А где вы были раньше?!» И даже финал, где герой, отговорив положенное, решительно идет через ряды зрителей (публика сидит на сцене) и прыгает в зал, ничего не меняет. Тем, кто не читал роман, наверняка и невдомек, что таким образом Мартин утопился. А те, кто читал, восприняли эту смерть, как очередной повод для удовлетворения тщеславных комплексов: «Вот умру, тогда пожалеете!».

Итоги , 28 января 2008 года

Мария Седых

Добрым молодцам урок

В РАМТе прошла премьера "Мартина Идена" Джека Лондона

Джека Лондона читают, как правило, в юности. Вернее, мне казалось, читали: на кой черт нонешним прагматикам этот овеянный ветрами всех морей романтик, люто ненавидящий пресные буржуазные ценности и презирающий ту самую пресловутую американскую мечту, которая завладела умами и сердцами наших не только юных современников. Ан нет. Стоит залезть в интернетовские блоги, чтобы убедиться - жив курилка. И именно его Мартин Иден. Ему посвящают стихи, цитируют, а главное, вносят в свои самодеятельные списки обязательного чтения. Жив, может быть, как раз этот поздний роман Лондона, где гимн силе духа обрывается трагически и поражение от победы уже непросто отличить? Во всяком случае, оказалось, обращение Молодежного театра к "Мартину Идену" вовсе не сугубо просветительская акция, а возможность вести вполне актуальный диалог.

В отличие от меня режиссер спектакля Андрей Васильев в этом не сомневался. Для него главная тема постановки - успех, "новый Бог для молодых, которые сегодня заняты одним - они делают карьеру". Скажу сразу, представление вышло поучительным, к финалу растеряв драматическое напряжение. Главному герою, нарушив авторскую волю, даже не дали погибнуть, отправив его куда-то то ли в светлую, то ли в сумрачную даль.

А начиналось все очаровательно. Неуклюжий медведь Мартин в лице артиста Романа Степенского сразу влюбляет в себя не только благопристойную кривляку Руфь (Евгения Белобородова), но и зрительный зал. Невозможно ему не сострадать и за него не болеть. А публике в каком-то смысле и отведена роль болельщиков, потому что усажена она вокруг ринга, на котором и разворачивается действие. Художник Виктор Шилькрот - лаконичен и остроумен. Его сценография не иллюстративна, а драматургична (школа Олега Шейнциса). В ней есть романтическая грусть: из всей морской атрибутики на сцене лишь обшарпанный деревянный трап, только на нем Иден чувствует себя твердо. Есть и юмор: когда обнищавший Иден самоотверженно решает стать "прачкой", неожиданно приоткрывается черная кулиса задника от пола до колосников, набитая белыми мешками белья, перестирать которое нельзя за целую жизнь. Так за мгновения сценограф инсценирует долгие страницы прозы.

Но вернемся на ринг, по которому скользит, то и дело совершая нелепые головокружительные кульбиты, будущий знаменитый писатель. Что там танцы на льду! Начищенный до блеска паркет респектабельного дома Руфи таит для него больше опасностей, чем шторм в открытом море. Нетрудно догадаться, настанет для Мартина момент торжества, когда он легко и презрительно пройдет по этому полу в лаковых штиблетах. Это будет уже шикарный отель, куда униженно примчится предавшая невеста... и заскользит, теряя одновременно лицо и равновесие. Рифма режиссеру удалась. Если вспомнить о замысле, то, пожалуй, тоньше других звучит мотив "цены успеха", лирическая отповедь тем, кто, откладывая на потом радости жизни, обретя известность и достаток, уже не в силах ими насладиться. Все остальное играется в лоб.

Интересно, что первым исполнителем роли Мартина Идена был Владимир Владимирович Маяковский. Как и многие его современники, увлеченный Джеком Лондоном, он в 19-м году сам написал сценарий и снял фильм с прозаическим и назидательным названием "Не для денег родившийся". Его героя звали Иван Нов, а действие было перенесено в Россию. У фильма был отличный рейтинг - он сохранялся в прокате шесть лет. Правда, Маяковский упрекал автора за "плаксивый" финал и поддал оптимизму, не расчувствовав до конца сходство судеб. Фильм забыт, а вот строки из поэмы "Облако в штанах" так и живут через запятую: "Помните? / Вы говорили: / "Джек Лондон, / деньги, / любовь, / страсть..." Собственно говоря, чем не синопсис для современного сериала. С Романом Степенским в главной роли.

Культура , 14 февраля 2008 года

Ирина Алпатова

Культ наличности

"Мартин Иден". РАМТ

Некая тенденция в театре порой бывает ценна сама по себе и не впрямую связана с успехом или неудачей конкретной постановки. Возьмите хотя бы РАМТ, много лет ведомый Алексеем Бородиным. Насколько интересен, своеобразен и подчас неповторим репертуар этого театра. Но самое главное, что он представляет собой почти что антологию именно той литературы, которую непременно должно освоить юное поколение зрителей. Включая и высокую классику, и произведения порядком подзабытые, но беспроигрышно востребованные молодыми.

В подобную тенденцию на все сто вписывается премьера спектакля "Мартин Иден" по одноименному произведению Джека Лондона. Впрочем, вписывается с точки зрения репертуарного выбора и прелюбопытнейших режиссерских намерений, которым, увы, до конца воплотиться в жизнь не удалось. Но какая тишина стоит в зале, с каким интересом и сочувствием следят молодые зрители за сюжетными перипетиями "истории успеха" молодого и нищего моряка, судьбу переломившего, ставшего известным и богатым писателем, этим успехом позже безжалостно раздавленного. В пору своей собственной романтической юности книгу Джека Лондона довелось читать и перечитывать бесконечно. А какое сильное впечатление осталось от радиоспектакля Анатолия Эфроса с Владимиром Высоцким в заглавной роли! Потом, впрочем, прозаические житейские ситуации и уже своя борьба за место под солнцем "Мартина Идена" сильно потеснили, вплоть до полного выселения из головы. Сегодня, учитывая неизбежный налет взрослого цинизма, эта история воспринимается с небольшой долей иронии. Но молодежь в отсутствие этих возрастных издержек переживает все искренне и всерьез. За что и спасибо театру в первую очередь.

Это "спасибо", однако, не снимает многих проблем, со спектаклем связанных. Проблемы, к сожалению, угадываются в самых разных сферах - в инсценировке, режиссуре, актерском исполнении. За инсценировку и постановку взялся один человек - Андрей Васильев, в прошлом актер, в качестве режиссера столичной публике практически неизвестный. Понятно, что для камерного спектакля (а именно такой и получился в РАМТе) из объемного и многонаселенного произведения Джека Лондона пришлось вычленять необходимый минимум, не замутняющий содержания, но его концентрирующий. Для этого, конечно же, нужна была доминирующая, формообразующая идея. Васильев ее вроде бы нашел, обозначив в жанровом подзаголовке спектакля: "история успеха". Но предложенную теорему доказал только наполовину: путь Мартина Идена к вершинам успеха показан достаточно внятно и подробно. Что же случилось потом, почему ценой за этот успех стала добровольно отданная жизнь героя, из спектакля совершенно непонятно. Все сказано в проброс, наспех, скороговоркой, как будто поджимает время и спектакль надо немедленно завершать.

Когда речь идет о прозаическом произведении на театре, тоже трудностей возникает немало. Можно сделать банальную инсценировку, а можно попытаться перевести прозу на язык сцены. И тут, кстати, Андрей Васильев немалого добился. Длинные монологи, утомляющие публику, конечно, случаются, но не часто. Чаще режиссер пытается синтезировать текст с визуально-действенным рядом, с какими-либо эффектами, что идет только на пользу спектаклю.

Сюда же, к удачам можно отнести и концепцию сценографического оформления, придуманную режиссером Андреем Васильевым и художником Виктором Шилькротом. Здесь нет ни натужной привязки сюжета к сегодняшнему дню, как нет и реконструкции места и времени, прописанных Джеком Лондоном. Зато есть умно придуманная театральная условность, которая не только создает такой желанный всем образ спектакля, но и словно бы предъявляет "протокол о намерениях" режиссера и художника: как, в каком эмоциональном регистре стоит сегодня разыгрывать эту историю.

Спектакль идет прямо на Большой сцене РАМТа. В центре - квадратный помост, одновременно напоминающий боксерский ринг и, несмотря на иную форму, цирковую арену. И сразу понятно, что это будет история-поединок и одновременно представление. По взмаху руки актера вспыхивает свет и взрывается музыка. Ботинки Мартина Идена (Роман Степенский) скользят по блестящему "паркету" ринга, заставляя героя терять равновесие и падать оземь. Этот чудный символ сработал бы куда сильнее, повторись он раз или два. Но в 25-й раз думаешь уже только о цирке, который тянет одеяло на себя. Из категории "коверных" и некий бродяга Джо (Виталий Тимашков), то и дело в разных обличьях встречающийся на пути Идена и комикующий порой невпопад, по отношению к общей идее, отнюдь не увеселительной.

Здесь многое функционально и символично одновременно. На Идена надвигается огромный шкаф, извергающий книги. Прачечная, где довелось трудиться герою, представлена люком в преисподнюю, откуда выбиваются клубы дыма. Где-то на заднем плане раздвигаются массивные двери, демонстрируя то тюки с грязным бельем, то сотни свеженапечатанных книг. Подобный антураж сам по себе провоцирует не к повествовательному бытописательству, а к игровым формам, когда история не рассказывается, но именно разыгрывается. На некоей дистанции с когда-то происходившими на самом деле событиями, с нынешним к ним отношением. И такое порой получается здорово: и в уже упомянутом скольжении по паркету, и в "прачечных" сценах, и в некоторых дуэтах Мартина Идена с Руфью (Евгения Белобородова), и в эпизодах с Масляной Рожей (Сергей Печенкин), появляющимся здесь в древнем амплуа "спутника" главного героя. И мешок, набитый деньгами и приглашениями, раскачивается, как колокол, известно по кому звонящий.

Но вот в поведении многих актеров порой не хватает логики. Они, за неимением внятно выстроенных линий их существования, порой впадают в ложный пафос или пытаются нудно что-то объяснять. Заглавный герой в исполнении Р.Степенского, впрочем, выглядит, живет и представляет весьма неплохо, беря и подходящей фактурой, и темпераментом. Но вот чем его привлекла бедняжка Руфь - Белобородова с "тюзовскими" повадками 13-летней школьницы - непонятно. Тут не увидишь ни прописанной Лондоном аристократичности, ни ума, ни элементарных хороших манер. И даже предложенная ей режиссером финальная "потеря почвы под ногами", со скольжениями и падениями на паркете, как это вначале было у самого Идена, выглядит неграциозно.

Сам же Мартин Иден в этом спектакле практически лишен финальных размышлений, прозрений и оценок двойственного итога своей судьбы. Богатство здесь на него сваливается внезапно, в буквальном смысле как снег на голову: с потолка летят разноцветные бумажки, рассыпаясь по залу. И тоже в одночасье он заводит странный здесь монолог на тему "пропала жизнь". Ему так и не дали испытать успех, сравнить свои ощущения и состояния, сделать какие-то выводы. Озвучив положенный текст и грубо оттолкнув Руфь, Иден - Степенский с разбега прыгает со сцены в темноту зрительного зала. Не все даже понимают, что, собственно, произошло. Зато какая тема для дискуссий в долгой гардеробной очереди...

Впрочем, этот новорожденный спектакль еще не успел закостенеть в своих формах, он хаотичен, порой непоследователен. Но все это значит лишь, что он еще способен куда-то двигаться, развиваться и искать временами теряемую логику. И будет очень обидно, если не найдет.

Писатели и критики о Джеке Лондоне

Читаешь его и словно выходишь из какого-то тесного закоулка на широкое лоно морей, забираешь грудью соленый воздух и чувствуешь, как крепчают мускулы, как властно зовет вечно невинная жизнь к работе и борьбе.

Леонид Андреев

Джек Лондон – писатель, который хорошо видел, глубоко чувствовал творческую силу воли и умел изображать волевых людей.

Максим Горький

Земной поклон этому удивительному художнику за веру в человека, в то время когда, казалось, в человечестве испарилось и выдохлось, пропало навеки героическое начало.

Александр Куприн

Джек Лондон обладал талантом видеть то, что в настоящий момент скрыто от большинства людей, и научным знанием, позволяющим заглядывать в будущее, он предвидел события, разворачивающиеся в нашу эпоху.

Анатоль Франс

Фрагмент из романа Дж. Лондона «Мартин Иден» (финал) взят из кн.: Лондон Дж.Мартин Идеен: Роман / Джек Лондон; пер. с англ. С. Заяицкого. – Кишинев, 1956. (http://az.lib.ru/l/london_d/text_0040.shtml)

Жизнь была для Мартина Идена мучительна, как яркий свет для человека с больными глазами. Жизнь сверкала перед ним и переливалась всеми цветами радуги, и ему было больно. Нестерпимо больно.

Мартин в первый раз за всю свою жизнь путешествовал в первом классе. Прежде во время плаваний на таких судах он или стоял на вахте, или обливался потом в глубине кочегарки. В те дни он нередко высовывал голову из люка и смотрел на толпу разодетых пассажиров, которые гуляли на палубе, смеялись, разговаривали, бездельничали; натянутый над палубой тент защищал их от солнца и ветра, а малейшее их желание мгновенно исполнялось расторопными стюардами. Ему, вылезшему из душной угольной ямы, все это представлялось каким-то раем. А вот теперь он сам в качестве почетного пассажира сидит за столом по правую руку от капитана, все смотрят на него с благоговением, а между тем он тоскует о кубрике и кочегарке, как о потерянном рае. Нового рая он не нашел, а старый был безвозвратно утрачен.

Чтобы хоть чем-нибудь занять свое время, Мартин попытался побеседовать с пароходными служащими. Он заговорил с помощником механика, интеллигентным и милым человеком, который сразу накинулся на него с социалистической пропагандой и набил ему все карманы памфлетами и листовками. Мартин лениво выслушал все аргументы в защиту рабской морали и вспомнил свою собственную ницшеанскую философию. Но в конце концов зачем все это? Он вспомнил одно из безумнейших положений Ницше, где тот подвергал сомнению все, даже самое истину. Что ж, может быть, Ницше и прав! Может быть, нигде, никогда не было, нет и не будет истины. Может быть, даже самое понятие истины нелепо. Но его мозг быстро утомился, и он рад был снова улечься в кресле и подремать.


Как ни тягостно было его существование на пароходе, впереди ожидали еще большие тяготы. Что будет, когда пароход придет на Таити? Сколько хлопот, сколько усилий воли! Надо будет позаботиться о товарах, найти шхуну, идущую на Маркизовы острова, проделать тысячу разных необходимых и утомительных вещей. И каждый раз, подумав обо всем этом, он начинал ясно понимать угрожавшую ему опасность. Да, он уже находился в Долине Теней, и самое ужасное было, что он не чувствовал страха. Если бы он хоть немного боялся, он мог бы вернуться к жизни, но он не боялся и потому все глубже погружался во мрак. Ничто в жизни уже не радовало его, даже то, что он так любил когда-то. Вот навстречу "Марипозе" подул давно знакомый северовосточный пассат, но этот ветер, некогда пьянивший его, как вино, теперь только раздражал. Он велел передвинуть свое кресло, чтобы избежать непрошенных ласк этого доброго товарища былых дней и ночей.

Но особенно несчастным почувствовал себя Мартин в тот день, когда "Марипоза" вступила в тропики. Сон покинул его. Он слишком много спал и теперь поневоле должен был бодрствовать, бродить по палубе и жмуриться от невыносимого блеска жизни. Он молча бродил взад и вперед. Воздух был влажен и горяч, и частые внезапные ливни не освежали его. Мартину было больно жить. Иногда в изнеможении он падал в свое кресло, но, отдохнув немного, вставал и снова начинал бродить. Он заставил себя дочитать, наконец, журнал и взял в библиотеке несколько томиков стихов. Но он не мог сосредоточить на них внимания и предпочел продолжать свои прогулки.

В первый раз за много-много дней сердце его радостно забилось. Наконец-то он нашел средство от своего недуга! Он поднял книжку и прочел вслух:

Устав от вечных упований,

Устав от радостных пиров,

Не зная страхов и желаний,

Благословляем мы богов

За то, что сердце в человеке

Не вечно будет трепетать.

За то, что все вольются реки

Когда-нибудь в морскую гладь.

Мартин снова поглядел на иллюминатор. Суинберн указал ему выход. Жизнь была томительна,- вернее, она стала томительно невыносима и скучна.

За то, что сердце в человеке

Не вечно будет трепетать!..

Да, за это стоит поблагодарить богов. Это их единственное благодеяние в мире! Когда жизнь стала мучительной и невыносимой, как просто избавиться от нее, забывшись в вечном сне!

Чего он ждет? Время идти.

Высунув голову из иллюминатора, Мартин посмотрел вниз на молочно-белую пену. "Марипоза" сидела очень глубоко, и, повиснув на руках, он может ногами коснуться воды. Всплеска не будет. Никто не услышит. Водяные брызги смочили ему лицо. Он почувствовал на губах соленый привкус. И это ему понравилось. Он даже подумал, не написать ли свою лебединую песню! Но тут же он высмеял себя за это. К тому же не было времени. Ему так хотелось покончить поскорее.

Погасив свет в каюте для большей безопасности, Мартин просунул ноги в иллюминатор. Плечи его застряли было, и ему пришлось протискиваться, плотно прижав одну руку к телу. Внезапный толчок парохода помог ему, он проскользнул и повис на руках. В тот миг, когда его ноги коснулись воды, он разжал руки. Белая теплая вода подхватила его. "Марипоза" прошла мимо него, как огромная черная стена, сверкая огнями еще освещенных кое-где иллюминаторов. Пароход шел быстро. И едва он успел подумать об этом, как очутился уже далеко за кормой и спокойно поплыл по вспененной поверхности океана.

Бонита, привлеченная белизной его тела, кольнула его, и Мартин рассмеялся. Боль напомнила ему, зачем он в воле. Он совсем было забыл о главной своей цели. Огни "Марипозы" уже терялись вдали, а он все плыл и плыл, словно хотел доплыть до ближайшего берега, который был за сотни миль отсюда.

Это был бессознательный инстинкт жизни. Мартин перестал плыть, но как только волны сомкнулись над ним, он снова заработал руками. "Воля к жизни", - подумал он и, подумав, презрительно усмехнулся. Да, у него есть воля, и воля достаточно твердая, чтобы последним усилием пресечь свое бытие.

Мартин принял вертикальное положение. Он взглянул на звезды и в то же время выдохнул из легких весь воздух. Быстрым могучим движением ног и рук он заставил себя подняться из воды, чтобы сильнее и быстрее погрузиться. Он должен был опуститься на дно моря, как белая статуя. Погрузившись, он начал вдыхать воду, как больной вдыхает наркотическое средство, чтобы скорей забыться. Но когда вода хлынула ему в горло и стала душить его, он непроизвольно, инстинктивным усилием вынырнул на поверхность и снова увидел над собой яркие звезды.

"Воля к жизни",- снова подумал он с презрением, тщетно стараясь не вдыхать свежий ночной воздух наболевшими легкими. Хорошо, он испробует иной способ! Он глубоко вздохнул несколько раз. Набрав как можно больше воздуха, он, наконец, нырнул, нырнул головою вниз, со всею силою, на какую только был способен. Он погружался все глубже и глубже. Открытыми глазами он видел голубоватый фосфорический свет. Бониты, как привидения, проносились мимо. Он надеялся, что они не тронут его, потому что это могло разрядить напряжение его воли. Они не тронули, и он мысленно благодарил жизнь за эту последнюю милость.

Все глубже и глубже погружался он, чувствуя, как немеют его руки и ноги. Он понимал, что находится на большой глубине. Давление на барабанные перепонки становилось нестерпимым, и голова, казалось, разрывалась на части. Невероятным усилием воли он заставил себя погрузиться еще глубже, пока, наконец, весь воздух не вырвался вдруг из его легких. Пузырьки воздуха скользнули у него по щекам и по глазам и быстро помчались кверху. Тогда начались муки удушья. Но своим угасающим сознанием он понял, что эти муки еще не смерть. Смерть не причиняет боли. Это была еще жизнь, послед нее содрогание, последние муки жизни. Это был последний удар, который наносила ему жизнь.

Его руки и ноги начали двигаться судорожно и слабо. Поздно! Он перехитрил волю к жизни! Он был уже слишком глубоко. Ему уже не выплыть на поверхность. Казалось, он спокойно и мерно плывет по безбрежному морю видений. Радужное сияние окутало его, и он словно растворился в нем. А это что? Словно маяк! Но он горел в его мозгу - яркий, белый свет. Он сверкал все ярче и ярче. Страшный гул прокатился где-то, и Мартину показалось, что он летит стремглав с крутой гигантской лестницы вниз, в темную бездну. Это он ясно понял! Он летит в темную бездну,- и в тот самый миг, когда он понял это, сознание навсегда покинуло его.

Ниже предлагается несколько понравившихся мне отрывков (отрывки цитируются из книги без изменений). Обзор книги .

Мартин Иден меняет себя…
В одном отношении с ним произошел нравственный переворот. На него подействовала ее опрятность и чистота, и всем своим существом он теперь жаждал стать опрятным. Это необходимо, иначе он никогда не будет достоин дышать одним с ней воздухом. Он стал чистить зубы, скрести руки щеткой для мытья посуды и, наконец, в аптечной витрине увидел щеточку для ногтей и догадался, для чего она. Он купил ее, а продавец, поглядев на его ногти, предложил ему еще и пилку для ногтей, так что он завел еще одну туалетную принадлежность. В библиотеке ему попалась книжка об уходе за телом, и он тотчас пристрастился обливаться по утрам холодной водой, чем немало удивил Джима и смутил Хиггинботема, который не одобрял подобные новомодные фокусы, но всерьез задумался, не стребовать ли с Мартина дополнительной платы за воду. Следующим шагом были отутюженные брюки.
Став внимательней к внешности, Мартин быстро заметил разницу: у трудового люда штаны пузырятся на коленях, а у всех, кто рангом повыше, ровная складка идет от колен к башмакам. Узнал он и отчего так получается и вторгся в кухню сестры в поисках утюга и гладильной доски. Поначалу у него случилась беда: он непоправимо сжег одну пару брюк и купил новые, и этот расход еще приблизил день, когда надо будет отправиться в плавание.
Но перемены коснулись не только внешнего вида, они шли глубже. Он еще курил, но больше не пил. Прежде ему казалось, выпивка - самое что ни на есть мужское занятие, и он гордился, что голова у него крепкая и уж почти все собутыльники валяются под столом, а он все не хмелеет. Теперь же, встретив кого-нибудь из товарищей по плаванию, а в Сан-Франциско их было немало, он, как и раньше, угощал их, и они его угощали, но для себя он заказывал кружку легкого пива или имбирную шипучку и добродушно сносил их насмешки. А когда на них нападала пьяная плаксивость, приглядывался к ним, видел, как пьяный понемногу превращается в животное, и благодарил бога, что сам уже не такой. Каждый жил не так, как хотел, и рад был про это забыть, а напившись, эти тусклые тупые души уподоблялись богам, и каждый становился владыкой в своем раю, вволю предавался пьяным страстям.
Мартину крепкие напитки были теперь ни к чему. Он был пьян по-иному, глубже, - пьянила Руфь, она зажгла в нем любовь и на миг дала приобщиться к жизни возвышенной и вечной; пьянили книги, они породили мириады навязчивых желаний, не дающих покоя; пьянило и ощущение чистоты, которой он достиг, от нее еще прибыло здоровья, бодрость духа и сила так и играли в нем.

О бедности и милосердии…
Мария Сильва была бедна и отлично знала все приметы бедности. Для Руфи слово «бедность» обозначало существование, лишенное каких-то удобств. Тем и ограничивалось ее представление о бедности. Она знала, что Мартин беден, и это связывалось для нее с юностью Линкольна, мистера Батлера и многих других, кто потом добился успеха. К тому же, сознавая, что бедным быть не сладко, она, как истинная дочь среднего сословия, преспокойно полагала, будто бедность благотворна, что, подобно острой шпоре, она подгоняет по пути к успеху всех и каждого, кроме безнадежных тупиц и вконец опустившихся бродяг, И потому, когда она узнала, что безденежье заставило Мартина заложить часы и пальто, она не встревожилась. Ее это даже обнадежило, значит, рано или поздно он поневоле опомнится и вынужден будет забросить свою писанину.
Руфь не видела по лицу Мартина, что он голодает, хотя он осунулся, похудел, а щеки, и прежде впалые, запали еще больше. Перемены в его лице ей даже нравились.. Ей казалось, это облагородило его, не стало избытка здоровой плоти и той животной силы, что одновременно и влекла ее, и внушала отвращение. Иногда она замечала необычный блеск его глаз и радовалась, ведь такой он больше походил на поэта и ученого - на того, кем хотел быть, кем хотела бы видеть его и она. Но Мария Сильва читала в его запавших щеках и горящих глазах совсем иную повесть, день за днем замечала в нем перемены, по ним узнавала, когда он без денег, а когда с деньгами. Она видела, как он ушел из дому в пальто, а вернулся раздетый, хотя день был холодный и промозглый, и сразу приметила, когда голодный блеск в глазах потух и уже не так западают щеки. Заметила она и когда не стало часов, а потом велосипеда, и всякий раз после этого у него прибывало сил.
Видела она и как не щадя себя он работает и по расходу керосина знала, что он засиживается за полночь. Работа! Мария понимала, он работает еще побольше, чем она сама, хотя работа его и другого сорта. И ее поразило открытие: чем меньше он ест, тем усиленней работает. Бывало, приметив, что он уже вовсе изголодался, она как бы между прочим посылала ему с кем-нибудь из своей ребятни только что испеченный хлеб, смущенно прикрываясь добродушным поддразниванием - тебе, мол, такой не испечь. А то пошлет с малышом миску горячего супу, а в душе спорит сама с собой, вправе ли обделять родную плоть и кровь. Мартин был ей благодарен, ведь он доподлинно знал жизнь бедняков и знал, уж если существует на свете милосердие, так это оно и есть.

О социализме и индивидуализме…
- Я сужу по вашим же словам. - Глаза Мартина сверкали, но он не давал себе воли. - Видите ли, судья, я слушал ваши предвыборные речи. Благодаря некоему логическому кунштюку -это, кстати сказать, мое любимое, хоть и никому не понятное определение, - вы убедили себя, что верите в систему конкуренции и выживания сильнейшего, и в то же время со всей решительностью поддерживаете всевозможные меры, направленные на то, чтобы сильнейшего обессилить.
- Молодой человек…
- Не забывайте, я слышал ваши предвыборные речи, - предостерег Мартин. - Все это широко известно: и ваше мнение относительно упорядочения торговли между штатами, и об ограничении железных дорог и «Стандартойл», и о сохранении лесов, и относительно тысячи других подобных мер, - а это есть
не что иное как социализм.
- Вы что же хотите сказать, что не верите в необходимость ограничить непомерную власть?
- Не о том спор. Я хочу сказать, что вы плохой диагност. Хочу сказать, что я не заражен микробом, социализма. Хочу. сказать, что не я, а вы выхолощены болезнью, вызванной этим микробом. Я же закоренелый противник социализма, как и вашей ублюдочной демократии, которая по сути своей просто лжесоциализм, прикрывающийся одеянием из слов, которые не выдержат проверки толковым словарем. Я реакционер, такой законченный реакционер, что мою позицию вам не понять, ведь вы живете в обществе, где все окутано ложью, и сквозь этот покров неспособны ничего разглядеть. Вы только делаете вид, будто верите, что выживает и правит сильнейший. А я действительно верю. Вот в чем разница. Когда я был чуть моложе, всего на несколько месяцев, я верил в то же, что и вы. Видите ли, ваши идеи, идеи ваших сторонников произвели на меня впечатление. Но лавочники и торгаши, - правители в лучшем случае трусливые; они знают одно - толкутся и хрюкают у корыта, стараясь ухватить побольше, и я отшатнулся - если угодно, к аристократии. В этой комнате я единственный индивидуалист. Я ничего не жду от государства, я верю в сильную личность, в настоящего крупного человека - только он спасет государство, которое сейчас гнило и никчемно. Ницше был прав. Не стану тратить время и разъяснять, кто такой Ницше. Но он был прав. Мир принадлежит сильному, сильному, который при этом благороден и не валяется в свином корыте торгашества и спекуляции. Мир принадлежит людям истинного благородства, великолепным белокурым бестиям, умеющим утвердить себя и свою волю. И они поглотят вас - социалистов, которые боятся социализма и мнят себя индивидуалистами. Ваша рабская мораль сговорчивых и почтительных нипочем вас не спасет. Да, конечно, вы в этом ничего не смыслите, я больше не стану вам этим докучать. Но одно запомните. В Окленде индивидуалистов раз, два и обчелся, и один из них - Мартин Иден.

О социализме…
- Пошли! Идемте к здешним социалистам! Так говорил Бриссенден, еще слабый после кровохарканья, которое произошло полчаса назад, второй раз за три дня. И, верный себе, осушил зажатый в дрожащих пальцах стакан виски.
- Да на что мне социализм? - вскинулся Мартин.
- Постороннему тоже можно произнести речь, дается пять минут, - уговаривал больной. - Заведитесь и выскажитесь. Скажите им, почему вы противник социализма. Скажите, что вы думаете о них и об их сектантской этике. Обрушьте на них Ницше, и получите за это взбучку. Затейте драку. Им это полезно. Им нужен серьезный спор, и вам тоже. Понимаете, я хотел бы, чтобы вы стали социалистом прежде, чем я помру. Это придаст смысл вашей жизни. Только это и спасет вас в пору разочарования, а его вам не миновать.
- Для меня загадка, почему вы, именно вы, социалист, - размышлял Мартин. - Вы так ненавидите толпу. Ну что в этой черни может привлечь вашу душу завзятого эстета. Похоже, социализм вас не спасает. - И он укоризненно показал на стакан, Бриссенден снова наливал себе виски.
- Я серьезно болен, - услышал он в ответ. - Вы-дело другое. У вас есть здоровье и многое, ради чего стоит жить, и надо покрепче привязать вас к жизни. Вот вы удивляетесь, почему я социалист. Сейчас объясню. Потому что социализм неизбежен; потому что современный строй прогнил, вопиюще противоречит здравому смыслу и обречен; потому что времена вашей сильной личности прошли. Рабы ее не потерпят. Их слишком много, и волей-неволей они повергнут наземь так называемую сильную личность еще прежде, чем она окажется на коне. Никуда от них не денешься, и придется вам глотать их
рабскую мораль. Признаюсь, радости мало. Но все уже началось, и придется ее заглотать. Да и все равно вы с вашим ницшеанством старомодны. Прошлое есть прошлое, и тот, кто утверждает, будто история повторяется, лжет. Конечно, я не люблю толпу, но что мне остается, бедняге? Сильной личности не дождешься, и я предпочту все. что угодно, лишь бы всем не заправляли нынешние трусливые свиньи. Ну ладно, идемте. Я уже порядком нагрузился и, если посижу здесь еще немного, напьюсь вдрызг. А вам известно, что сказал доктор… К черту доктора! Он у меня еще останется в дураках.
Был воскресный вечер, и в маленький зал до отказа набились оклендские социалисты, почти сплошь рабочие. Оратор, умный еврей, вызвал у Мартина восхищение и неприязнь. Он был сутулый, узкоплечий, с впалой грудью. Сразу видно: истинное дитя трущоб, и Мартину ясно представилась вековая борьба слабых, жалких рабов против горстки властителей, которые правили и будут править ими до конца времен. Этот тщедушный человек показался Мартину символом. Вот олицетворение всех слабых и незадачливых, тех, кто, согласно закону биологии, гибли на задворках жизни. Они не приспособлены к жизни. Несмотря на их лукавую философию, несмотря на муравьиную склонность объединять свои усилия. Природа отвергает их, предпочитая личность исключительную. Из множества живых существ, которых она щедрой рукой бросает в мир, она отбирает только лучших. Ведь именно этим методом, подражая ей, люди выводят скаковых лошадей и первосортные огурцы. Без сомнения, иной творец мог бы для иной вселенной изобрести метод получше; но обитатели нашей вселенной должны приспосабливаться к ее миропорядку. Разумеется, погибая, они еще пробуют извернуться, как изворачиваются социалисты, как вот сейчас изворачиваются оратор на трибуне и обливающаяся потом толпа, когда они тут все вместе пытаются изобрести новый способ как-то смягчить тяготы жизни и перехитрить свою вселенную.
Так думал Мартин, и так он и сказал, когда Бриссенден подбил его выступить и задать всем жару. Он повиновался и, как было здесь принято, взошел на трибуну и обратился к председателю. Он начал негромко, запинаясь, на ходу формулируя мысли, которые закипели в нем, пока говорил тот еврей. На таких собраниях каждому оратору отводили пять кинут; но вот время истекло, а Мартин только еще разошелся и ударил по взглядам социалистов разве что из половины своих орудий. Он заинтересовал
слушателей, и они криками потребовали, чтобы председатель продлил Мартину время. Они увидели в нем достойного противника и ловили каждое его слово.
Горячо, убежденно, без обиняков, нападал он на рабов, на их мораль и тактику и ничуть не скрывал от слушателей, что они и есть те самые рабы. Он цитировал Спенсера и Мальтуса и утверждал, что все в мире развивается по законам биологии.
- Итак, - наконец подвел он итог. - Государство, состоящее из рабов, выжить не может. Извечный закон эволюционного развития действителен и для общества. Как я уже показал, в борьбе за существование для сильного и его потомства естественней выжить, а слабого и его потомство сокрушают, и для них естественней погибнуть. В результате сильный и его потомство выживают, и пока существует борьба, сила каждого поколения возрастает. Это и есть развитие. Но вы, рабы, - согласен, быть рабами участь незавидная, - но вы, рабы, мечтаете об обществе, где закон развития будет отменен, где не будут гибнуть слабые и неприспособленные, где каждый неприспособленный получит вволю еды, где все переженятся и у всех будет потомство - у слабых так же, как у сильных. А что получится? Сила и жизнестойкость не будут возрастать от поколения к поколению. Наоборот, будут снижаться. Вот вам возмездие за вашу рабскую философию. Ваше общество рабов, построенное рабами и для рабов, неизбежно станет слабеть и рассыплется в прах - по мере того как будут слабеть и вырождаться члены этого общества. Не забывайте, я утверждаю принципы биологии, а не сентиментальной этики. Государство рабов не может выжить…
- А как же Соединенные Штаты?.. - крикнул кто-то с места.
- И в самом деле, как же Соединенные Штаты? - отозвался Мартин. - Тринадцать колоний сбросили своих правителей и образовали так называемую республику. Рабы стали сами себе хозяева. Никто не правил ими сильной рукой. Но жить безо всяких правителей невозможно, и появились правители новой породы - крупных, мужественных, благородных людей сменили хитрые пауки-торгаши и ростовщики. И они опять вас поработили, но не открыто, по праву сильного с оружием в руках, как сделали бы истинно благородные люди, а исподтишка, при помощи паучьих ухищрений, лести, пресмыкательства и лжи. Они купили ваших рабские судей, развратили ваших рабских законников и обрекли ваших сыновей и дочерей на ужасы, пострашней рабского труда на плантациях. Два миллиона ваших детей непосильно трудятся сегодня в Соединенных Штатах, в этой олигархии торговцев. У вас, десяти миллионов рабов, нет сносной крыши над головой, и живете вы впроголодь. Так вот. Я показал вам, что общество рабов не может выжить, потому что по самой природе своей это общество опровергает закон развития. Стоит создать общество рабов, и оно начинает вырождаться. Легко вам на словах опровергать всеобщий закон развития, ну, а где он, новый закон развития, который послужит вам опорой? Сформулируйте его. Он уже сформулирован? Тогда объявите его во всеуслышание.
Под взрыв криков Мартин прошел к своему месту. Человек двадцать вскочили на ноги и требовали, чтобы председатель предоставил им слово. Один за другим, поддерживаемые, одобрительными возгласами, они горячо, увлеченно, в азарте размахивая руками, отбивали нападение. Буйный был вечер, но то было интеллектуальное буйство-битва идей. Кое-кто отклонялся в сторону, но большинство ораторов прямо отвечали Мартину. Они ошеломляли его новым для него ходом мысли, и ему открывались, не новые законы биологии, а новое толкование старых законов. Спор слишком задевал их за живое, чтобы постоянно соблюдать вежливость, и председатель не раз яростно стучал, колотил по столу, призывая к порядку.

О славе и известности…
К нему хлынули и деньги и слава; он вспыхнул в литературе подобно комете, но вся эта шумиха не слишком его трогала, разве что забавляла. Одно его изумляло, сущий пустяк, которому изумился бы литературный мир, узнай он об этом. Но мир был бы изумлен скорее не этим пустяком, а изумлением
Мартина, в чьих глазах пустяк этот вырос до громадных размеров. Судья Блаунт пригласил его на обед. Да, пустяк, но пустяку предстояло вскоре превратиться в нечто весьма существенное. Когда-то он оскорбил судью Блаунта, был с ним чудовищно груб, а судья, встретившись с ним на улице, пригласил его на обед. Мартину вспомнилось, как часто он встречался с судьей Блаунтом у Морза и хоть бы раз тот пригласил его на обед. Почему же судья не приглашал его тогда? - спрашивал себя Мартин. Он, Мартин, не изменился. Он все тот же Мартин Иден. В чем же разница? В том, что написанное им вышло в свет в виде книги? Но ведь написал он это раньше, работа была уже сделана. Это вовсе не достижение последнего времени. Все уже завершено было в ту пору, когда судья Блаунт заодно со всеми высмеивал его увлечение Спенсером и его рассуждения. Значит, не за то, что в нем и вправду ценно, пригласил его судья на обед, а за то, что он поднялся на какие-то мнимые высоты.

Так размышляя, Мартин и решил, что невелика цена его славе. Ведь его книги раскупали и осыпали его золотом буржуа, а по тому немногому, что знал он о буржуа, ему не ясно было, как они могли оценить по достоинству или хотя бы понять то, что он пишет. Подлинная красота и сила его книг ничего не значили для сотен тысяч, которые раскупали и шумно восхваляли автора. Все вдруг помешались на нем, на дерзком смельчаке, который штурмом взял Парнас, пока боги вздремнули. Сотни тысяч читают его и шумно восхваляют, в своем дремучем невежестве ничего, не смысля в его книгах, как, ничего не смысля, подняли шум вокруг «Эфемериды» Бриссендена и разорвали ее в клочья… Эта волчья стая ластится: к нему, а могла вы впиться в него клыками. Ластиться или впиться клыками- это дело случая, одно ясно и несомненно: «Эфемерида» несравнимо выше всего, что написал он, Мартин. Несравнимо выше всего, на что он способен. Такая поэма рождается однажды в несколько столетий, а значит, восхищению толпы грош цена, ведь та же самая толпа вываляла в грязи «Эфемериду». Мартин глубоко, удовлетворенно вздохнул. Хорошо, что последняя рукопись продана и скоро со всем этим будет покончено.

От приглашений к обеду отбою не было, и чем чаще Мартина приглашали, тем сильней он удивлялся. Почетным гостем сидел он на банкете Арден-клуба, среди людей выдающихся, о которых он слышал, о которых читал всю свою жизнь, и они говорили ему, что, едва прочитав в «Трансконтинентальном» «Колокольный звон», а в «Осе» «Пери и жемчужину», тут же разгадали в нем огромный талант. Господи, думал он, слушая это, а я голодал и ходил в отрепьях! Почему вы не накормили меня обедом тогда? Тогда это было бы в самый раз. Моя работа была уже сделана. Если вы кормите меня сейчас за то, что сработано прежде, почему же не кормили тогда, когда я в этом нуждался? Ни в «Колокольном звоне», ни в «Пери и жемчужине» я с тех пор не изменил ни слова. Нет, вы кормите меня сейчас не за то, что сработано. Кормите потому, что все меня кормят, и потому, что это почетно - кормить меня обедом. Вы кормите меня из стадного чувства, потому что и вы тоже чернь и потому что бессмысленная стадная тупость ввела у черни моду - кормить меня обедами. Но при чем тут сам Мартин Иден и книги, которые он написал? - печально спросил он себя, а потом поднялся и искусно, остроумно ответил на искусный остроумный тост.
Так оно и шло. Где бы Мартин ни оказывался - в Пресс-клубе, в Редвуд-клубе, на светских чаепитиях и литературных сборищах, - всегда речь заходила о «Колокольном звоне» и «Пери и жемчужине», и о том, что их прочли еще когда они впервые появились в журнале. И всегда Мартина бесил невысказанный вопрос: «Почему вы не кормили меня тогда? Моя работа была уже сделана. „Колокольный звон― и „Пери и жемчужина― не изменились ни на волос. В них и тогда было то же мастерство, те же достоинства. Но не из-за них вы меня угощаете, не из-за других моих вещей. Вы потому угощаете, что теперь это признак хорошего тона, потому что сейчас вся чернь помешалась на желании угостить Мартина Идена».

Обзоры книг Джека Лондона:
1.

Загрузка...